Блог

«Гусь шадринский» — история, которую в Шадринске знают давно. Повесть Евгения Фёдорова появилась ещё в 1936 году, и за прошедшие десятилетия к ней уже обращались на сцене Шадринского драматического театра. Новая постановка режиссёра Ивана Карпова — не попытка буквально перенести повесть на сцену, а её современное переосмысление, в котором история города превращается в фантасмагорию, а местная легенда получает новую интерпретацию.

Спектакль начинается прямо на театральной сцене: актёры репетируют, разучивают танец для будущего спектакля, и один из них засыпает. Всё дальнейшее оказывается его сном. Он попадает в Шадринск XVIII века, отправляется в Санктъ-Питербурх, встречается с его необычными обитателями, становится свидетелем пожара и возвращается в родной город.

Этот приём позволил нам не пытаться буквально восстановить Шадринск XVIII века. Исторических свидетельств не сохранилось, поэтому точная реконструкция сегодня практически невозможна. Гораздо интереснее было создать его образ таким, каким он может существовать в памяти, воображении и городской легенде.

Для меня было важно сначала познакомиться с самим городом. Большую помощь оказала Вера Афанасьевна Кочкина, бывший заведующий литературной частью театра. Благодаря ей удалось побывать в краеведческом музее и пройти по Шадринску. Это знакомство было нужно не столько для восстановления конкретных зданий, сколько для понимания характера города.

Для Ивана Карпова важным стало обращение к местному легендариуму: "Историю о шадринском гусе, обнаруженную Евгением Фёдоровым ещё в 1930-е годы, уже невозможно полностью проверить с точки зрения исторической достоверности. Но за десятилетия она стала частью городской памяти. А вместе с ней в спектакль вошли характерные черты самого Шадринска — купеческая смекалка, предприимчивость, умение договариваться и находить выход из сложных ситуаций.
Мне кажется, шадринцы могут договориться даже с инопланетянами".

История о жадности Воеводы, из-за которой город оказывается уничтожен пожаром, и смекалке Епихидона, помогающей его возродить и превратить в небольшую торговую столицу, становится поэтому не только сказкой о прошлом, но и своеобразным портретом города.

Сценическое пространство строится вокруг пожарной каланчи Воеводы. В начале она стоит среди обгоревших досок домов и остатков храма. Город уничтожен огнём, а каланча, принадлежащая самому Воеводе, каким-то образом остаётся цела. В этой детали есть иронический намёк: тот, кто становится причиной пожара, сам избегает его последствий.

Пожар должен был стать одним из главных зрительных событий спектакля. Хотя сцена длится всего несколько минут, именно она задаёт дальнейшее движение истории.

Мне хотелось, чтобы в первые секунды после поднятия занавеса зритель действительно почувствовал огонь. При этом я не стремился к реалистичности. Мне было важно сохранить одну из главных возможностей традиционного театра — создавать большое зрелище практически из ничего, несколькими выразительными средствами заставляя зрителя поверить в происходящее.

После пожара пространство меняется. Каланча остаётся центральным элементом, но теперь оказывается уже в Санктъ-Питербурхе. Её обрамляют две высокие арки, словно расходящиеся в разные стороны. Петербург как будто демонстрирует Шадринску своё превосходство.

На одной из арок — современное профессиональное граффити с Екатериной II в императорской короне, которое я исполнил сам. Это сознательный анахронизм, подчёркивающий, что перед нами не историческая реконструкция, а фантазийный мир.

Та же разница между Шадринском и Петербургом продолжается в костюмах. Художник по костюмам Мария Масловская использует исторические формы как материал для создания гротескового, условного мира. Шадринские персонажи выглядят более земными и узнаваемыми, а Петербург превращается в причудливое сочетание историзма и современности: кринолины и треуголки соседствуют со спортивной одеждой и панком.

Цвет тоже разделяет эти два мира: Шадринск существует в спокойных природных оттенках, Петербург — в ярких, искусственных: розовых, сиреневых, красных, бирюзовый.

Особенно интересно это проявляется в образах Анисьи и Екатерины II. Анисья — крестьянская девушка, но в восприятии Епишки она становится небывалой красавицей, поэтому её костюм соединяет крестьянский образ с почти каноническим обликом русской царевны.
С Екатериной происходит обратное. Мария Масловская по мысли режиссёра сознательно отказалась от привычного парадного образа императрицы. Часть кринолина оголена, убрана нижняя юбка — костюм словно снимает с Екатерины привычную защиту статуса. За императорским образом становится видна прежде всего женщина, временами даже уязвимая.

Отдельной задачей стали животные персонажи — гуси и тараканы. Марии их хотелось сделать узнаваемыми, но не превращать спектакль в обычную детскую сказку. Фактура гусиных перьев создана с помощью множества белых перчаток, наложенных слоями, а тараканы неожиданно приобрели сходство с наполеоновским войском.

Свою роль в создании этого мира играет и хореография Александры Суторминой. Поскольку всё происходящее связано с памятью актёра, которому снится эта история, знакомые ему движения возвращаются в самых неожиданных формах. Комбинации, разученные на репетиции, начинают исполнять гуси, тараканы, свита. Отдельные движения возникают то здесь, то там, соединяя разные эпизоды.

«Всё, что ему приснилось, — это и есть Епишка», — стало идеей Александры.

Постепенно меняется и сам Шадринск. Вокруг каланчи появляются торговые вывески — «Мёд», «Живая птица» с изображением голубей (очередной гротеск).

Пространство становится светлее, в цветовой гамме появляются бирюзовые и жёлтые оттенки. После тёмного пожара и искусственной яркости Петербурга возникает ощущение рассвета и начала новой жизни.
Город превращается в небольшую торговую столицу.
На месте одной из петербургских арок появляется деревянная конструкция с колоннами и капителями, а на ней — шадринский гусь в императорской короне.
Если Петербург связан с гранитом, мрамором и имперским величием, то здесь всё сделано из дерева. Но маленький город уже не пытается быть похожим на большую столицу. Он создаёт собственную. Пусть маленькую. Пусть деревянную. Зато свою. Эту идею считаю основной в сценографии спектакля.

Особое место для меня занимает афиша. Я сознательно делаю их вручную. В эпоху, когда плакат всё чаще становится исключительно цифровым изображением, мне хочется сохранить ощущение непосредственного прикосновения художника к театру. Поэтому ручная афиша становится продолжением сценографии.
Для меня это ещё и способ сохранить связь с традиционным театром — с деревом, тканью, краской, бумагой, рукотворностью. Театр начинается не только с занавеса. Он может начаться с афиши, которую зритель увидел на улице.

Та же интонация продолжается в программке: она сделана в виде скрученного свитка, перевязанного верёвкой и запечатанного сургучной печатью с логотипом Шадринского драматического театра.

Получается, что спектакль начинается ещё до спектакля: сначала зритель видит афишу, затем получает в руки свиток, входит в пространство театра — и только после этого оказывается внутри истории.

Конечно, создать этот мир мне было одному невозможно. Костюмы изготавливались в цехах театра и Екатеринбурге, огромная работа была проделана над головными уборами и париками.

Хочется сказать большое спасибо всем, кто помогал воплощать этот замысел, и отдельно — театру за доверие и возможность работать над спектаклем, посвящённым юбилейному, 130-му театральному сезону. Очень рад, что мне удалось стать частью этой истории.